Текст как единица культуры и образовательного процесса

Текст как единица культуры и образовательного процесса

Одной из важнейших задач формирования единого образователь­ного пространства является выделение теоретически обоснованной и эмпирически применимой единицы культуры, в которой аккумули­руется и передается культурная информация.

Если принять точку зрения А. Рембо о необходимости выделить таковые единицы до очередного прорыва в исследовании культур­ной эволюции, возникают вопросы: если эти единицы культуры су­ществуют, то какие из них обладают и теоретической, и эмпиричес­кой ценностью? Какова тогда природа элементарного носителя куль­туры? Как можно отличить одну культуру от другой? В чем разница и что составляет основу различия культур, которые считаются несхо­жими? Очевидно, что проблемы единицы культуры и элементарного носителя культуры находятся в непростой взаимосвязи.

Действительно, как утверждает американский исследователь Ч.Гарри, если уже открыты некие теоретически допустимые и практи­чески применяемые единицы культуры, это открытие должно быть использовано для выявления и, следовательно, описания различий между культурами как комбинациями разных единиц. Насущной по­требностью остается необходимость наработать понимание того, ка­кая степень дифференциации между двумя элементарными носите­лями культуры предопределяет разность культур.

Отдавая должное дебатам по поводу единиц культуры, нельзя не заметить, что на протяжении последних 150 лет для определения «частей» культуры использовалось бесчисленное множество назва­ний. Некоторые из них, такие, как «характерные черты», «конфигура­ции», «комплексы» и «культурные образцы» (стереотипы), представ­ляют высокий уровень культурной организации. Другие элементы, в том числе «идеи», «верования», «ценности», «правила», «нормы» и т.д., должны действовать на более глубинном, фундаментальном уровне. Явления высшего уровня – особый способ организации еди­ниц низшего уровня. И если последние существуют, то, какие из них служат для передачи культуры? Какие составляют основу для куль­турного научения, культурной диффузии и культурной эволюции?

Основные дискуссии относительно единиц передачи культуры порождены аналогией между культурной и биологической эволюци­ей, Еще не завершилось активное обсуждение единиц естественно­го отбора (кто-то выбирает ген, большинство отдают предпочтение особи, меньшинство все еще держится за популяцию), тем не менее многие исследователи культурной эволюции сочли необходимым уподобить единицу передачи культуры гену. В результате за после­дние годы было предложено несколько терминов. Наиболее извест­ны «культурген» К. Люмсдена и Э. Уилсона, а также «мем», впервые предложенный Г. Доукинсом. Из этих двух вариантов явное пред­почтение в США было отдано термину «мем». Так У. Дюрэм исполь­зовал его как единицу передачи культуры и главную составляющую своей теории коэволюции. Хотя некоторые исследователи приняли это снятие с сомнением, постепенно сложилась новая область ис­следования – «меметика». В итоге даже Уилсон отказался от своей концепции «культургена» и принял мем», хотя его определение мема и отличается от того, что предлагалось другими.

Впрочем, в американской антропологии в целом общепринято равнодушное или скептическое отношение к мемстике. Например. Рембо полагает, что к настоящему времени не выявлено ни одной заслуживающей доверия единицы культурного отбора. Р. Бойд и П. Ричерсон не считают обязательным допущение, что культура состо­ит из дискретных частиц, а также что подобное допущение необхо­димо для построения достоверной теории культурной эволюции.

Основываясь на достижениях европейской и российской гумани­тарной мысли, мы бы предложили рассмотреть в качестве единицы культуры такое понятие, как культурный текст.

Актуальной для истории культуры на сегодняшний день предста­ет не восстановление некой путеводной нити, связывающей “истори­ческие достопримечательности”, а текстовая, монументальная Исто­рия (Ю.Кристева). Здесь фактические действия исторически реле­вантны постольку, поскольку они обладают текстопорождающей мо­щью. Актуальным представляется преодоление методологического разобщения отдельных дисциплинарных и «региональных» направ­лений в целостной интерпретации русской культуры. Важно также прояснить проблему переводимости различных культурных текстов и контекстов на языки иных культур. Это способствует созданию гло­бальной количественной и качественной модели культуры.

Ввиду того, что текст становится глобальной (и максимальной, и минимальной) семиотической целостностью, возникает необходи­мость представить общую текстуальную конфигурацию культуры, с ее культурными макро- и микротекстами. Предполагается, в частно­сти, переописание русской культуры как системы вертикальных и горизонтальных текстов, создание общей методологической матри­цы текстуальной деятельности, текстообразующей системы коорди­нат русской культуры, которая позволяла бы судить о силе того или иного текста, определяемая способностью быть посредником меж­ду прошлым и будущим.

В отличие от текущей «экстенсивной» текстуализации простран­ства русской культуры и простого сложения ее культурных текстов необходимо осуществить процедуру систематического «логическо­го умножения» данных текстов. Мы стремимся не только констатиро­вать наличие особых текстов в русской культуре, но и показать спе­цифику их функционирования и взаимодействия в культурном про­странстве

Методология такого исследования, представляется, должна быть основана на созданной М.Бахтиным типологии литературных универ­сумов, которая расчленяет линейную историю на своеобразные тек­стуальные блоки, образованные знаковыми практиками. Выявление неразрывной цепи Х-текстов в культуре подтверждает мысль о мат-ричности культуры вообще. Таким образом, необходимо сочетать дискурсивный анализ, размыкающий внутритекстуальные роды, виды и жанры, и интертекстуальный анализ, размыкающий границы текста, связывающий его с многообразием других текстов.

В начале предполагается систематизировать выражения, которые используются для описания текста как пространства. Положение и виды перемещения человека в пространстве текста. Коннотации тек-туальных конечных точек и концептуальных линий (цель или конец, тупик). Пространственная и текстуальная ограниченность кругозор и узость мысли ментального пространства.

Единый текст культуры – это осмысление рефлексий по поводу культуры и в то же время творческая потенция в самореализации культуры. В качестве самых объемных текстуальных оппозиций пред­стают традиционные абстрактные оппозиции Восток – Запад и менее идеологизированная внутри культурная оппозиция Север – Юг (с ее «северным» и «южным» текстами). Взаимодействия этих самых об­щих культурных текстов осуществляется и в текстах иного уровня.

Исходной в историко-методологическом аспекте исследователь­ской парадигмой является Петербургский текст как сложное много­уровневое построение, имеющее особый провиденциальный смысл для всей русской культуры (при всех дискуссиях о степени закрыто­сти и открытости данной категории). Осуществляется выделение в Петербургском тексте подтекстов «Петроградского» и «Ленинградс­кого». В качестве объектов анализа выступают явления принципи­ально различного порядка (контексты эпохи, индивидуальные карти­ны мира; культуротворческие течения и др.).

Обобщение накопленных в исследованиях последних лет мате­риалов позволяет заметить, что локальный текст тяготеет к мифу как некой архетипической целостности. Текст и миф описывают некото­рый целостный культурный локус в семиотическом, знаковом дис­курсе: текст может порождать миф, миф может закрепляться в тек­сте или текстах. Наиболее общие типы петербургских мифов: миф творения (основной тетический миф о возникновении города), исто­рические мифологизированные предания, связанные с императора­ми и видными историческими деятелями, эсхатологические мифы о гибели города, литературные мифы, а также «урочищные» и «культо­вые» мифы, привязанные к «узким» локусам города.

Затем было осуществлено конституирование Московского текста как изначально симметричного отражения/противопоставления Пе­тербургского текста, средоточия «псевдоморфозы» (по О.Шпенгле­ру). Показывается обусловленность неопределенности данной кате­гории неопределенностью самой Москвы; множественностью цент­рируемых Москвой пространств и разнообразием сочленяемых ею территорий. Текущая проблематизация Москвы как текста, существу­ющего в особом хронотопе, игнорирующем большую часть России, для которой Москва стала внешней далекой стихией. Современная Москва как евроремонт, из пространства которого бизнес-политичес­кая московская «элита» видит и утилитарно использует страну лишь фрагментарно, а реальные значимые события в стране превращают­ся масс-медиа в происходящие в некой снисходительно-фантомной «провинции» («регионах»). Московский текст как сплетение иных тек­стов, в частности, западо-восток, в котором вестернизация, очевид­ная в городской среде и быту, идет рука об руку с приметной ориен-тализацией (торговля типа «восточный базар», быстро растущие эт­нические группы, квазиобщинные структуры, городская власть). Текст-матрешка, в котором мир либерально-рыночных структур, бирж, фон­дов, интернета вложен в евразийское идеолого-политическое и сре-довое пространство, где переплетаются модернизационно-вестерни-зационные и ориентально-архаические черты. Роль в новомосковс­ком тексте подражания, имитации визуальных, знаковых, деятель-ностных форм в отрыве от смысла, содержания вплоть до противо­речий с ними. Воспроизведение в текущем московском тексте с по­мощью новейших инструментальных и культурных технологий арха­ичных стереотипов и практик жизни. Превращение Бывшей Третьего Рима и Второго Иерусалима в карикатуру на Нью-Йорк и Вавилон.

Выделен и Киевский текст как «третий» город (по Г.Федотову), как отражение Петербургского текста (а также его присутствие в Пе­тербургском тексте) и как самостоятельная категория, средоточие исторических и сверхисторических смыслов.

Крымский текст русской культуры стал отражение разных уров­ней Петербургского и Московского текстов (и их подтекстов) и как сложный внутренний субстрат. Определяется закономерность эво­люции «крымского текста», а также установить зависимость разви­тия «крымского текста» от рефлективных практик внутри него (твор­чество М. Волошина и последующая его рецепция в литературе).

Рассматрены механизмы сакрализации и последующей демифо­логизации реалий крымского текста. Постулируется идея постепен­ного «размывания» границ «крымского текста», его способности воб­рать в себя иные близкие явления («итальянская модель», «петер­бургский Крым» и др.), что превращает «крымский текст» в некий симулякр реального крымского пространства. Сложное взаимонало­жение крымского «туристического» мифа и «антимифа» («киммерий­ского мифа» Волошина) продуцирует неуравновешенность и напря­женность в «крымской точке».

Достаточно емко выделен и Кавказский текст как инобытие рус­ской культуры.

Необходимо систематизировать провинциальные тексты (Пермс­кий, Самарский, Вятский, Алтайский, Волжский и т.д.) как локальную интерпретацию особенностей морфогенеза с игрой их двух значений – текст о некоторой определенной местности, имеющей общее, не местное значение, и текст, обслуживающий только определенную местность и практически не актуальный за ее пределами.

Рассматривается функционирование данных текстов как мета-структуры русской культуры в ходе ее эволюции, перманентного рас­пада синкретизма и периодического частичного синтеза.

Осуществляется встраивание текстуальной модели в общую мо­дель культурной глобализации, в которой новые глобальные инфра­структуры обуславливают большие возможности проникновения эле­ментов культуры через границы. Обращается внимание на сдвиг в географии глобального культурного взаимодействия (несовпадение глобального и российского «Севера» и «Юга»), рост интенсивности, объема и скорости культурного обмена и коммуникаций всех видов, преобладание многонациональной и интертекстуальной индустрии культуры в создании и владении инфрастуктурами и организациями для производства и распределения культуры.

Люсый А.П.,

Российский институт культурологии, г.Москва

Образование как интегративный фактор цивилизационного развития. – Казань: Издательство «Таглимат» Института экономики, управления и права (г.Казань), 2005. – 204 с.

Материал принадлежит указанному автору, если Вы автор эта информация для Вас.